в квартире эсме всегда работает кондиционер и никогда — телевизор.
она приходит с работы, ставит на стол пакет с тайской лапшой, которую не будет есть, и первым делом проверяет почту. не мессенджеры — почту. привычка десятилетней выдержки: когда-то самое важное в её жизни приходило именно туда, с университетского домена, с темой письма вроде «по поводу вашего эссе» — и целым отдельным миром внутри.
собака павлова тоже не выбирала.
таблетку она запивает вчерашним кофе прямо из кофейника. эсциталопрам, десять миллиграммов, «посмотрим динамику через месяц». динамику они смотрят уже третий год.
— ты вообще читала этот текст? — редактор отдела трясёт распечаткой над её столом. — автор пишет «её взгляд прожигал насквозь» четыре раза на одной странице.
— значит, автор знает, о чём говорит, — эсме забирает распечатку и улыбается той самой улыбкой, после которой люди почему-то решают, что с ней всё в порядке.
улыбка — её лучший рабочий инструмент. красная ручка — второй. она вычёркивает чужие прожигающие взгляды с хирургическим спокойствием человека, который сам когда-то был такой страницей: её тоже правили на полях, аккуратным профессорским почерком, два с половиной года подряд. у тебя редкий слух на язык. остальные здесь — мебель. девятнадцатилетняя эсме носила эти комментарии под кожей, как ожог под рукавом. двадцатидевятилетняя знает им цену: так дрессируют. похвала по расписанию, молчание в наказание.
об этом она не рассказывает никому. ну, почти.
по четвергам эсме сидит на складном стуле в круге таких же складных стульев, в помещении при методистской церкви, где пахнет ковролином и растворимым кофе, и говорит:
— у меня были сложные отношения.
— с кем? — спрашивает ведущая, мягко, как спрашивают умственно отсталых.
— с литературой, — отвечает эсме, и круг вежливо смеётся, и на этом всё.
потому что как это вообще произнести вслух?
мне было девятнадцать, ей — в два раза больше. плющ по кирпичным стенам, гостиницы в соседних городках, чужая фамилия на ресепшене. она была жената — да, вот так, безупречно прогрессивный брак с первой скрипкой симфонического оркестра, приёмная дочь, дом с белыми ставнями, интервью о том, как важно быть видимой. образец. икона. первая открытая женщина на своей кафедре за триста лет истории университета.
эсме доставались вторники. эсме считала, что ей достался целый мир.
а потом на кафедре начался шёпот — не про неё, про другую, выпуск на пять лет раньше, — и она вызвала её к себе и впервые разговаривала не как с возлюбленной, а как с протечкой в душевой. спокойно перечислила, что именно эсме потеряет, если «неправильно поймёт их историю». через месяц профессор марш уехала — с рекомендациями, с женой, с дочерью, безупречная, как её же резюме. скандал похоронили тихо, по-бостонски.
эсме досталось письмо на четыре страницы. она знает его наизусть и ненавидит себя за это.
домой, в хьюстон, она вернулась, потому что больше было некуда. дома ждал дэнни — школьная любовь, три года писем, человек, который любил её просто и понятно, как любят воскресенье. он ждал. немыслимо, но ждал. эсме сама разжала его руки — не потому что разлюбила, а потому что любить было уже нечем. дэнни плакал. эсме смотрела и завидовала: его горе имело имя и срок годности. её — не имело даже названия.
великая запретная любовь или то, что со мной сделали — она до сих пор качается между версиями, как маятник, потому что удержать обе голова отказывается физически.
сегодня четверг, и эсме опаздывает на группу, но почему-то не злится.
во-первых, она в гробу видала эту группу, хотя ходит — спорить с человеком, который выписывает рецепты, себе дороже. во-вторых, полтора часа назад ей позвонила бывшая однокурсница, с которой они не разговаривали лет семь, и сказала только: «открой новости. просто открой новости».
эсме открыла.
та самая студентка, выпуск на пять лет раньше, дала интервью. большое, с именами, с датами, со скриншотами писем — аккуратный профессорский почерк, оцифрованный и выложенный на всеобщее обозрение. за первым интервью — второе, чужое, незнакомое.
потом третье. университет открыл расследование — настоящее, публичное, не то, бостонское, за закрытыми дверями. издательство заморозило её книгу. лекторий отозвал приглашение. жена — первая скрипка, пятналцать лет брака, все эти интервью о видимости — подала на развод и увезла дочь, и об этом тоже написали, потому что теперь обо всём, что касается профессора марш, пишут. есть даже видео, смонтированное из её старых лекций, — три миллиона просмотров, комментарии отключены.
стена рассыпалась. выяснилось, что плющ падает вместе с ней.
эсме сидит на полу кухни, ест холодную лапшу прямо из коробки и перечитывает одно и то же письмо в шестой раз. не старое — новое. с незнакомого адреса, вежливое, осторожное: журналистка готовит материал, ей называли имя эсме, никто ни к чему не принуждает, «просто если вам однажды захочется рассказать свою версию».
свою версию. смешно. эсме десять лет не может выбрать, какая из двух версий — её.
курсор мигает над пустой строкой ответа. где-то в новой англии женщина с лицом из холодного мрамора сидит в пустом доме с белыми ставнями и, наверное, тоже не спит. впервые за десять лет у них снова есть что-то общее.
эсме закрывает ноутбук. потом открывает снова.

если вам кажется, что сюжет напоминает некое литературное произведение или, чем черт не шутит, фильм, вам не кажется. если ничего не напоминает, тоже не проблема, обсудим детали, возможно, так даже лучше. могу отыграть как эсме, так и профессора марш, буду рада любым возможным сюжетным пересечениям с вашими персонажами. если вдруг кому-то приглянется чудесный дэнни, его тоже заберу в различного рода рейтинговые эпизоды короче, не хочется писать твинка в пустоту, а потом строчить заявки но я буду, хочется жрать стекло большой ложкой. вы знаете, куда писать.