< блокнот №1 – простой, в клетку, с обложкой, на которой нарисованы герои мультфильмов, уже немного потрепанный. первые записи сделаны печатными буквами, иногда с ошибками, постепенно почерк становится увереннее, взрослее. >
1.1 // прибытие и новые звуки (возраст ~7 лет):
самолет был большой и гудел, как рой пчел. мама держала меня за руку очень крепко. папа выглядел уставшим. бабушка эстер все время смотрела в окно и тихонько плакала, но сказала, что это от счастья. здесь очень жарко. и солнце светит по-другому, не как в нью-йорке. оно белое и колючее. дома пахнут пылью и чем-то сладким, а в америке все пахло стриженой травой и бензином. здесь все кричат, даже когда не ругаются, а буквы похожи на червячков и закорючки. мама говорит, мы теперь будем здесь жить. навсегда. 'навсегда' – это очень долго? длиннее, чем лето?
сегодня мальчишка во дворе (его зовут ави) назвал меня 'америкашка' и показал язык. я ему тоже. потом мы играли в войну: я не хотел быть 'американским шпионом', хотел быть как все, и ави дал мне палку-'ружье', сказав, что я секретный агент, который перешел на их сторону. мы прятались за ржавой бочкой, пока его мама не наругала его за то, что он играет с 'новеньким, который ничего не понимает'. кажется, я опять что-то сделал не так. вечером бабушка эстер учила меня словам: 'ма́им' – вода, 'ле́хем' – хлеб, 'а-ба' – папа, 'и-ма' – мама. у нее голос тихий и пахнет как старые книги.
> зарисовка: неуклюжий рисунок самолета под солнцем с острыми лучами. внизу – четыре маленькие фигурки (мама, папа, я, сестра) и одна побольше (бабушка), держащиеся за руки.
1.2 // когда взрослые плачут и мандариновые корки (1995–1996, ~7–9 лет):
сегодня все взрослые плачут. по телевизору показывали площадь, свечи и говорили имя 'рабин'. учительница сказала, что убили очень хорошего человека, который хотел мира. кто мог убить хорошего человека? и что такое 'мир', если из-за него плачут все взрослые? вечером мы с ави просто сидели на качелях и молчали. было страшно, хотя я не знал, чего боюсь. снова приходила соседская кошка – тощая, боевая, с одним ухом. дерется со всеми котами, а потом жалобно мяукает у нашей двери. мама говорит, она как некоторые люди.
бабушка эстер самая лучшая. она рассказывает истории про польшу, где было холодно и страшно, про большой корабль в америку и про 'землю обетованную'. я не знаю, кто такой бог, но земля здесь и правда теплая. бабушка всегда сушит мандариновые корки на батарее зимой, а летом – на солнечном подоконнике. говорит, это от 'дурного глаза' и для хорошего настроения. когда мне грустно, я беру сухую корочку, мну ее в пальцах, и становится немножко легче.
> зарисовка: телевизионный экран с горящей свечой в темных карандашах, а на соседней странице – улыбающаяся пожилая женщина с ярко-оранжевым мандарином в руке.
1.3 // железный конструктор и старый яффо (возраст ~8–10 лет):
на хануку папа подарил мне большой железный конструктор с настоящими гайками и болтами! я построил мост между двумя стульями, лия провела по нему своих кукол, и мост выдержал. бабушка сказала, что мой дедушка в польше тоже любил мастерить. я хочу строить самые крепкие дома и мосты, чтобы они соединяли разные берега и никогда не разваливались – как те старые каменные дома в яффо, которые стоят уже сто лет.
в тель-авиве дома приземистые, белые, с плоскими крышами, а в яффо узкие каменные улочки петляют, как змеи, и всегда выводят к морю. там пахнет кофе, специями, жареной рыбой и старыми тайнами, а рыбаки в порту громко говорят на арабском – я уже понимаю некоторые слова. на блошином рынке среди старых монет и ламп я всегда ищу железки для конструктора. сегодня нашел старый медный ключ очень красивой формы и кусок плитки с синим узором – положил их в свою коробку с сокровищами, где уже лежат ракушка, отшлифованное морем стеклышко и пуговица с якорем.
> зарисовка: чертежи башен и мостов с подписью "надежное соединение", увитая плющом арка яффского дома и старый медный ключ.
1.4 // два языка и старшая команда (лето 1998, ~10–11 лет):
я теперь хорошо говорю на иврите, иногда даже думаю на нем. как будто у меня в голове два разных филиппа: английский хочет домой в нью-йорк, где снег и книжки про супергероев, а второй говорит, что здесь его друзья, море, разница между хумусом и тхиной и бабушкины мандариновые корки.
а еще у нас пополнение – родился младший брат даниэль, все зовут его дани. такой же красный и сморщенный, какой была лия (она родилась в америке незадолго до переезда, а сейчас ей уже четыре, со смешными кудряшками, и она обожает с восторгом ломать башни из кубиков, которые я ей строю). мама говорит, что я теперь самый старший и должен быть примером. когда лия ревновала к дани, я показал ей, как аккуратно потрогать его пальчик. мы с ней теперь старшая команда. интересно, когда дани вырастет, мы будем играть в конструктор, или он тоже будет ломать мои башни?
> зарисовка: филипп строит башню из кубиков для смеющейся кудрявой девочки, а рядом нарисована детская коляска.
1.5 // первые тени (возраст ~11–12 лет):
старший брат ави уже в армии – приезжает на выходные очень серьезный, с настоящим автоматом, а по вечерам иногда протяжно воют сирены. мама говорит, это учения, а ави – что 'арабы опять что-то замышляют'. я спросил у папы, от кого нас надо защищать, а он вздохнул и сказал, что не на все вопросы есть простые ответы. особенно здесь. смотрю на карту – наша страна такая маленькая, будто зажата со всех сторон. ночью мне приснилось, что я стою на середине длинного моста: с одной стороны наш солнечный двор, а с другой – темнота и солдаты с серьезными лицами. теперь, когда я строю из конструктора, я делаю не мосты, а крепости с толстыми стенами и бойницами, чтобы никто не пробрался внутрь.
> зарисовка: упрощенная карта израиля в окружении грозовых туч и фигурка на середине моста между солнцем и темнотой.

< блокнот №2 – более толстый, в линейку, с твердой темной обложкой. записи становятся длиннее, почерк – более сформировавшимся, появляются цитаты из песен и книг. >
2.1 // начало бури и другие чувства (2000–2002, ~13–14 лет):
в новостях только и говорят про 'столкновения' и 'интифаду'. родители шепчутся на кухне, в школе отменили экскурсию в иерусалим, на перекрестках полно солдат, а воздух стал густым и колючим.
ави и ребята из класса постоянно говорят о девчонках, а мне интереснее с ноамом из параллельного. он тоже любит леонарда коэна и читает странные книжки. сегодня он показывал свои рисунки фантастических городов, а я поймал себя на том, что смотрю не на бумагу, а на его руки, на то, как он двигает карандашом. почему мне хочется просто сидеть рядом с ноамом и молчать под музыку, и это кажется важнее всех свиданий? записал строчку джони митчелл: 'i am a lonely painter, i live in a box of paints…' может, я тоже живу в какой-то своей неправильной коробке?
> зарисовка: армейские джипы на перекрестке под жирной тучей, а ниже – два профиля, соединенные волнистой линией звуковой дорожки.
2.2 // геометрия хрупкости (возраст ~15 лет):
контрольные по математике – скука смертная, логарифмы решаются сами собой. учительница литературы говорит, что у меня 'аналитический склад ума, но рассеянное внимание'. я сижу на последней парте, смотрю на обшарпанные фасады улицы алленби, прикидываю в уме прочность их перекрытий и рисую на полях разрезы зданий и мосты.
а сегодня недалеко от школы на автобусной остановке прогремел взрыв. стекла в классе задрожали, вой сирен, осколки на тротуаре, запах гари и белое лицо мамы у подъезда. вечером в новостях говорили о погибших. я думал о своем детском конструкторе и о том, как все здесь хрупко: один миг – и ничего нет. как спроектировать город, где стены будут защищать, а не разделять, и где мосты не будут становиться мишенями?
> зарисовка: страница тетради по геометрии с вырастающими из формул мостами и разбитая автобусная остановка с перечеркнутым чертежом в углу.
2.3 // трещины, через которые проходит свет (2004, ~16–17 лет):
летом случайно попал на радужный парад на бульваре ротшильда. смотрел поодаль на танцующих людей с чувством неосознанного узнавания, страха и зависти к их смелости быть собой. кажется, я начинаю понимать, кем точно не являюсь: все эти разговоры о девушках – не про меня, и дело не в застенчивости, как думает мама. ноам уехал учиться в америку, мы переписываемся по почте, и он единственный, с кем я могу быть почти честным.
в школе спросили, кто я – американец или израильтянин. ответил, что еще не решил. спасаюсь коэном ('there’s a crack in everything, that’s how the light gets in'), уитменом ('i am large, i contain multitudes') и джонни кэшем – в его 'man in black' протест и боль завернуты в простую мелодию, как и у меня внутри. смотрю на честные линии балконов баухауса и снова рисую мосты.
вещи, которые я понимаю:
• гравитацию.
• почему джонни кэш всегда в черном.
• запах мандариновых корок.
• необходимость иметь свой угол.
вещи, которые я не понимаю:
• людей, которые кричат по телефону в автобусе.
• почему история всегда повторяется.
• большинство одноклассников.
• себя (по вторникам и четвергам особенно).
> зарисовка: эскиз сложного моста с прерывистыми линиями и мелкой припиской внизу: 'что если мост не хочет соединять?'
2.4 // ронен и порог службы (2005, ~17 лет):
в наш класс перевелся ронен – тихий, себе на уме, рисует живые портреты. сошлись на любви к ярости и меланхолии 'system of a down'. сидим после школы на пляже, смотрим на закат, и когда я ловлю его взгляд, внутри становится тепло и страшно. потому что скоро армия.
пришел 'цав ришон' – первая повестка. целый день на медкомиссии, сотни тестов на логику и собеседование, где я твердо сказал девушке-офицеру, что хочу только в боевые части. в гостиной у нас висит старое фото брата бабушки, двоюродного деда арье, погибшего совсем молодым в шестидневную войну. это мой долг перед его памятью – защищать маму, папу, лию и маленького дани, пока за окном тлеет интифада. архитектура и мосты подождут. если после службы от мечты и от меня еще что-то останется.
> зарисовка: быстрый набросок глаз ронена, а на соседнем развороте – повестка и силуэт солдата со старого фото на фоне контуров карты израиля.
2.5 // последний вечер (февраль 2006, ~18 лет):
завтра. сумка собрана, лия нарисовала меня в форме защищающим ее от чудовищ, бабушка эстер долго держала мою руку: 'береги себя, внучек, и помни арье'.
вечером гуляли с роненом по набережной у серого неспокойного моря. воздух был наэлектризован чем-то невысказанным. у своего подъезда он вдруг остановился, посмотрел на меня особенно, наклонился и быстро, почти невесомо коснулся моих губ своими. это было так неожиданно, неправильно и правильно одновременно. он прошептал 'удачи, филипп' и исчез в темноте, а я стоял, чувствуя на губах его тепло и солоноватый привкус моря. мой первый поцелуй – и, возможно, последний надолго. завтра я иду защищать этот город со странной смесью идеализма, тревоги и чего-то, чему пока не могу дать названия.
> зарисовка: две тени на фоне ночного моря, одна чуть наклонена к другой.

< блокноты №3–5 – карманный блокнот в обложке цвета хаки и стандартные армейские книжки, исписанные убористым почерком. много тактических схем, записи становятся короче, суше и острее. >
3.1 // конвейер и фиолетовый берет (февраль – июнь 2006):
у ворот призывного пункта бабушка сунула мне в карман мешочек с сушеными мандариновыми корками – 'от всего плохого'. дальше – конвейер 'бакума', стрижка под ноль, колючая форма и автобус на юг, в пехотную бригаду 'гивати'. подъем в четыре утра по крику сержанта ('добро пожаловать в реальность, сосунки'), палящее солнце, вонь пота в палатке и отдача 'тавора', чуть не выбившая плечо. идеализм испарялся с каждой каплей пота, пока на стрельбах не выбил 9 из 10.
в первый отпуск дома почувствовал себя чужим среди ярких витрин. позвонил ронену – у него далекий голос и экзамены; между нами уже пропасть, и в субботу я сам рвался обратно на базу. потом был 'маса кумта' – сорок километров ночью по пустыне с полной выкладкой, стертые в кровь ноги и вручение фиолетового берета на глазах у плачущей мамы и гордого отца. а на первом ночном дежурстве у границы я засек в бинокль движение у забора – не запаниковал, тихо доложил и держал сектор, пока не выяснилось, что это шакалы. сержант тогда сказал: 'молодец, файтель, голова на плечах'.
> зарисовка: мишень с кучными пробоинами в центре, потертый 'тавор' и ночной пейзаж в круге бинокля с подписью: спокойствие. контроль. решение.
3.2 // вторая ливанская: пепел идеализма (июль – август 2006):
нас, зеленых, только получивших береты, бросили на север почти сразу. деревня, которая на карте значилась пустой, встретила огнем со всех сторон. наш бтр подбили, вонь пороха и чего-то сладковато-тошнотворного. командир отделения сержант коэн упал сразу – пытался его оттащить, но он уже все. ави, с которым мы вместе со двора, ранило в ногу, он кричал. я отстреливался, взял командование остатками группы на себя и прикрывал ребят, пока не подошли свои. ави вынесли живым, а коэна, йоси и рона – нет. в тот день я впервые убил человека – просто стрелял туда, откуда били по нам, ощущая звенящую пустоту.
после перемирия ротный сказал, что представит меня к награде за то, что не растерялся и вытащил раненых. какая, к черту, награда, если парней не вернешь? тот идеализм, с которым я шел в армию, покрылся слоем гари и крови, но желание защищать своих стало только злее и отчаяннее.
> зарисовка: обугленный остов бтра, три крестика и подпись: коэн. йоси. рон.
3.3 // паста а-ля гивати и цена ошибки (2007 – 2008):
иногда службу делают выносимой только маленькие нарушения устава: в январе сержант леви раздобыл две банки тунца, луковицу и полпачки макарон, и мы за каптеркой на старой горелке сварганили 'пасту а-ля гивати', чуть не спалив палатку и смеясь как ненормальные. весной ротный отметил мою холодную голову и отправил на офицерские курсы.
на курсах – интеллектуальный ад с утра до ночи в компании будущих 'наполеонов' со всего цахала. телефон ронена окончательно отключен, одноклассники на гражданке говорят на другом языке, и только коэн в наушниках по-прежнему поет про трещины. зимой на двухсуточных учениях в пустыне негев я вел группу в густом утреннем тумане, выбрал короткую лощину по карте и увел взвод на пять километров в сторону. инструктор-майор даже не орал, просто сказал голосом-наждачкой: 'твоя ошибка, курсант файтель, в реальном бою стоила бы жизни всему взводу. цена самоуверенности – кровь твоих людей'. этот урок я запомнил навсегда.
> зарисовка: карикатура на леви в бумажном колпаке над котелком, а на другом листе – исчерканная карта негева с жирной неверной линией и вопросительным знаком.
3.4 // свинцовые «гробики» и свой стиль (ноябрь 2008 – 2009):
получил лейтенантский 'арон' – маленький металлический 'гробик' на погонах, словно окончательно похоронил беззаботность, – и свой первый взвод в 'гивати'. тридцать лбов, смотрящих с недоверием. через месяц в ночном патруле рядовой коэн (однофамилец того самого, как клеймо) уснул на посту. вместо рапорта и гауптвахты я тихо разбудил его: 'пришел бы враг – паковали бы вещи в другие мешки' – и просто удвоил наряды. старший сержант йохай сначала бурчал, что я зря пожалел бойца, но именно с той ночи взвод начал мне верить.
во время 'литого свинца' и ночных рейдов выработал свой стиль: не орать без нужды, первым лезть в грязь, успокаивать трясущихся салаг разговорами о футболе, а после успешного перехвата саперов у дороги – делить на всех одну пачку 'бамбы' и банку колы прямо на броне бтра, втихаря зарисовывая в блокнот красивую старую арабскую арку.
> зарисовка: крупно прорисованный лейтенантский 'арон', тактическая схема перехвата и детальный набросок каменной арки ниже.
3.5 // стеклянная стена и бар на алленби (осень 2009 – 2010):
в отпуске мама снова вздыхала, что мне пора остепениться. на пляже познакомился со студенткой факультета искусств элой – легкой, смеющейся, не спрашивающей про войну. я честно пытался почувствовать то, что 'должен', но между нами стояла стеклянная стена: ее поцелуи вызывали только панику и вину. прощаясь в кафе перед отъездом в европу, она мягко сказала: 'филипп, ты хороший парень, но ищешь кого-то другого'.
чувствуя себя провалившим экзамен на нормальность, напился в полутемном баре на алленби, где разговорился с туристом из калифорнии дэвидом. глубокой ночью пошел к нему в отель. было страшно, пьяно, неловко, но впервые за долгие годы я вдохнул полной грудью – кривой пазл внутри наконец встал на место. утром дэвид улетел, а я вернулся на базу с внутренней ясностью и новым слоем брони: стал еще более безупречным командиром, чтобы никто не усомнился во мне. когда йохай на перекуре беззлобно подколол меня насчет девушек, я резко оборвал его, а вечером он сказал: 'не обижайтесь, командир. главное, что вы нас из любой задницы вытащите, а остальное – не наше дело'. дома же, под понимающим молчаливым взглядом бабушки эстер, я продолжал отшучиваться, что женат на службе.
> зарисовка: две фигуры за столиком кафе, разделенные пустотой, а следом – геометрически безупречная схема боевого построения взвода.
3.6 // вечный цикл и взросление младших (2011 – 2013):
второй 'арон' старшего лейтенанта ('сеген'), смена призывов по кругу: ищешь с новобранцем шломо потерянный магазин полтора часа под солнцем, отчитываешь, а потом молча протягиваешь флягу воды; помогаешь трясущемуся пацану застегнуть разгрузку по ночной тревоге, а наутро находишь на спальнике молчаливое 'спасибо' – редкую банку паштета и сухари. в 2012-м – ракетные тревоги 'облачного столпа' и вытаскивание группы из-под огня в проклятых переулках, где идешь первым, чтобы словить растяжку вместо них.
в то же лето призвалась моя маленькая лия – попала в разведку ввс. когда наши увольнительные совпадали, мы пили кофе в тель-авиве: она в бежевой форме, я в зеленой, с негласным уговором не говорить о войне. а четырнадцатилетний дани, сидя на полу у компьютера, спросил, убиваю ли я плохих парней и похож ли на супермена. я усмехнулся: 'почти, только плаща нет, летать не умею, и синяки настоящие'.
> зарисовка: эмблема ввс израиля рядом с серьезным девичьим профилем.
3.7 // вкус «боца» и оттенки серого (2013 – июнь 2014):
наша ротная жизнь крутится вокруг старого эмалированного кофейника в сколах и вмятинах: завариваем в нем 'боц' – кофе со вкусом земли, пороха и отчаяния. спасаемся черным юмором: то нам пришлют пятикилограммовые фонарики без батареек (отличное оружие ближнего боя), то леви в ночном ущелье с грохотом слетит по склону и басом объявит, что 'проверял мины собственной задницей', то мечтаем заказать пиццу беспилотником вместо перловки на цементе. чистка винтовки в стотысячный раз – как попытка соскоблить нагар с души, а сарказм – универсальная смазка, чтобы не заклинило.
но ржавчина все равно разъедает: весной я узнал, что мои парни на блокпосту закрывают глаза на мелкую контрабанду местного торговца в обмен на сигареты. по уставу – трибунал, но парни на грани уже год. я лишь жестко приказал сержанту, чтобы никаких проблем не было, став частью этой серой зоны. а через неделю во время обыска в деревне увидел в пыли брошенную куклу с оторванной рукой – и внутри что-то оборвалось. в июне демобилизовалась лия, полная планов на университет, психфак и мир без колючей проволоки, а на юге снова запахло большой войной.
> зарисовка: помятый кофейник с паром, банка тушенки с флажком "надежда умирает последней (но быстро)" и весы с треснутой чашей.

< блокнот №6 (водонепроницаемый полевой журнал оливкового цвета) и блокнот №7 (черный leuchtturm, подаренный матео). между тактическими схемами – портретные наброски и мосты с надломом. >
4.1 // капитан и чужая оптика (июнь – июль 2014, ~26 лет):
три 'гробика' капитана ('серен') на погонах и сто двадцать человек моей собственной роты. а впридачу штаб навязал иностранного военкора – маттео гарсия, американец с латинскими корнями, с камерой как продолжением руки и слишком умными глазами. я встретил его жестко: 'держитесь позади, или отправлю обратно на вертушке – в мешке или без, как повезет'. но он не лез на рожон и не искал дешевых сенсаций, а под плотным минометным огнем падал в грязь вместе со всеми, прикрывая камеру телом, и спокойно снимал дальше. однажды вечером в каптерке за кофе разговорились о музыке – оказалось, он тоже любит коэна и джонни кэша. сказал, что кэш – это голос неудобной правды. я хмыкнул: 'здесь вся правда неудобная, матео'. он внимательно посмотрел на меня: 'that's why i'm here, felix'.
> зарисовка: капитанские погоны, а рядом – силуэт человека с камерой на фоне руин и пометка: 'журналист. обуза?'
4.2 // нерушимая скала: рубикон и сортировка в аду (июль – август 2014):
газа, городские бои, где каждый дом – западня. в 'чистом' по сводкам доме попали в засаду – двое погибших в третьем взводе, кровь поверх детских рисунков на стенах. чтобы спасти роту перед заминированным проходом, мне пришлось психологически сломать шестнадцатилетнего местного пацана – угрозами, без рук, но его полный ужаса взгляд я не забуду, а матео понял все без слов. потом было принудительное выселение семей по приказу сверху и удар по дому со снайпером, который разведка пометила нежилым: в подвале погибла семья, и выжившая раненая девочка смотрела сквозь меня пустыми глазами.
но самым страшным стал полевой медпункт, когда привезли троих тяжелых одновременно, а врач и запас первой отрицательной были на исходе. решать пришлось мне. я выбрал снайпера дорона – холодный тактический расчет, у него был выше шанс выжить. сержанту с двумя детьми наложили жгут, а восемнадцатилетнему пацану с осколком в животе я просто держал руку, пока он не затих с застывшим в глазах удивлением. я мыл руки десять раз, но до сих пор чувствую эту липкую кровь на пальцах.
> зарисовка: жирная, перечеркнутая несколько раз линия рубикона и три больничные койки, одна из которых накрыта простыней.
4.3 // отель «газа плаза» и карандаш 6b (август 2014 – 2015):
на пятидесятый день безумия кто-то из бойцов нацарапал углем на руинах: 'отель газа плаза. пять звезд, все не включено'. я ходил среди развалин, мысленно достраивая разрушенные своды и арки – почти физическая тоска по созиданию. когда после близкого разрыва мины каска леви повисла на чахлом кусте, и он принялся причитать по ней дурным голосом, мы все ржали до слез и колик, а бледный матео с дрожащими на камере руками смотрел на нас с ужасом: 'are you guys… okay?' – 'peachy, mateo, just peachy'.
а в ноябре, на мое двадцатисемилетие, водитель йорам фальшиво сыграл 'happy birthday' на губной гармошке, парни слепили 'торт' из галет со сгущенкой и воткнутой сигаретой, а матео протянул мне криво завернутый сверток: пачку американских сигарет и мягкий карандаш 6b. 'thought you might need this. for the bridges'. весной мы дегустировали конфискованные у контрабандистов финики и приторную арабскую газировку, и мне казалось, что матео коллекционирует наши попытки оставаться людьми.
> зарисовка: призрачный контур целого здания поверх руин, каска на колючей ветке и неуклюжий 'торт' из галет в объективе камеры матео.
4.4 // два берета и истории, которые нужно услышать (2016 – 2018):
летом 2016-го призвался дани – конечно же, в 'гивати', равняясь на меня и деда арье. я категорически отказался брать его в свою роту: сказал, что слишком люблю его и не переживу, если с ним что-то случится под моим началом. его распределили в соседний батальон, но каждый раз, слыша их позывные по рации, я холодел внутри.
причины оставаться здесь: эти ребята; земля и память; чувство долга; больше некуда идти.
причины уйти: спать без травяных отваров; не видеть в каждом угрозу; построить хоть что-то вместо охраны руин; смертельная усталость.
осенью 2017-го матео внезапно появился на нашем кпп 'проездом' между командировками – ночь в моей офицерской каморке была как глоток воздуха под водой. весной я случайно увидел в сети его фото с конференции рядом с какой-то улыбающейся девушкой, и под ребро будто вогнали ржавую иглу ревности. а осенью 2018-го он вернулся на очередное обострение, и ночью у потухшего костра меня прорвало: рассказал ему про ливан, газу, коэна и выжженную душу. он выслушал без жалости и тихо сказал: 'some stories don't need to be written, felix. they just need to be heard'.
> зарисовка: два фиолетовых берета – новый и выцветший, а ниже – грубая рука в беспалой армейской перчатке с чашкой кофе рядом с изящной кистью, сжимающей ручку.
4.5 // оазис в яффо и мандариновые корки на земле (2019 – 2020):
в 2019-м дани демобилизовался – осунувшийся, повзрослевший, твердо решивший не оставаться в армейской мясорубке, а уехать в южную америку и учиться на инженера зеленых технологий ('живи, братишка, за себя и за тех, кто не сможет'). а в конце года матео остался в тель-авиве ради меня. несколько украденных у войны дней в моей съемной квартире в старом яффо: утренний кофе с видом на море, рынок, ночи без оружия под подушкой, его подарок – черный блокнот leuchtturm – и молчаливое понимание, что мы не посадим друг друга в золотую клетку, хотя принадлежим друг другу без всяких слов.
в январе 2020-го тихо, во сне ушла бабушка эстер – последняя ниточка к моему детству. когда все разошлись с кладбища, я высыпал на свежую землю тот самый холщовый мешочек с сушеными мандариновыми корками, который носил с призыва: 'это тебе, бабушка, от дурного глаза и для хорошего настроения'. а весной у лии и ее мужа-программиста йоава родился сын амит – крошечная новая жизнь, ради которой только и стоит держать этот фронт.
> зарисовка: две чашки кофе на балконе над морем с вклеенным билетом в кино, а на следующей странице – могильный камень с рассыпанными мандариновыми корками.
4.6 // цена воды и оставленная высота (2021 – 2022):
на зачистке я в последнюю секунду сдернул с растяжки своего тихого религиозного бойца шломо и вечером получил от него пакет медовых домашних фиников – 'мама передавала'. а через неделю на раскаленном блокпосту дал пару бутылок воды и галеты из своего пайка измученной палестинской старухе с двумя детьми. матео, опустив камеру, тихо сказал: 'that was a kind thing to do, felix'. но 'просто вода' обернулась доносом, унизительным разносом в штабе со строгим выговором и грязными слухами после того, как через два дня в том секторе обстреляли наш патруль. мои обрывки арабского ('шу фи, аму?', 'лазем тасарих') не строят мостов – лишь острее показывают бессилие перед стеной.
в 2022-м из-за просчета разведки мы попали в засаду при штурме высоты: бенни тяжело ранило в операционную, а погибшего лиора мы не смогли вытащить при отходе. в штабе я отчитывался сухо, а внутри выл от вины, ночью слушая в пустыне 'i walk the line' джонни кэша и не понимая, сколько еще черт мне придется переступить.
> зарисовка: перечеркнутый рисунок руки, протягивающей воду ребенку, и тактическая карта высоты с жирным красным крестом.
4.7 // третий бокал и гараж отца (2022 – сентябрь 2023):
дома жизнь шла своим чередом: я был шафером под хупой на свадьбе дани и его невесты майи, катал на коленях трехлетнего племянника амита, отбивался от расспросов лии (ставшей практикующим психологом) о моей боли в глазах и чувствовал себя вечным гостем за собственным семейным столом, где рядом со мной всегда незримо пустовал стул для матео. когда дани и майя узнали, что ждут ребенка, а мама снова со слезами спросила, неужели я совсем один, я решился открыть краешек правды: сказал ей, что у меня есть очень дорогой человек, но он не отсюда, и все слишком сложно. мама вздохнула: 'главное, что хороший человек. береги себя и его'.
а в сентябре 2023-го, когда мы с молчаливым отцом вдвоем крутили гайки в его старой машине в гараже, он вдруг сказал, не поднимая глаз: 'сын, главное – чтобы ты был не один. чтобы было кому поддержать. а мужчина это или женщина – не так уж важно, лишь бы человек был хороший'. я просто кивнул, сжимая гаечный ключ, и впервые за долгие годы почувствовал, что меня приняли целиком.
> зарисовка: праздничный семейный стол с демонстративно пустым стулом рядом с филиппом и три бокала, один из которых стоит чуть поодаль.
4.8 // красная нить и день, когда рухнул мир (октябрь – декабрь 2023):
незадолго до седьмого октября старый раввин-резервист раздавал на базе красные нити. я не верю в обереги, но, глядя на курящего на патронном ящике матео и ощущая холодный сквозняк дурного предчувствия, подошел и завязал семь узелков на его запястье, губами повторив бабушкино 'бен порат йосеф…'.
а утром седьмого октября в шесть утра взвыли сирены, и мир рухнул. прорыв границы, вторжение, изувеченные тела гражданских в кибуце n., разрывающаяся от криков рация и яростный, бесконечный бой, за который мои двадцатилетние пацаны постарели на двадцать лет. в ноябре мы вошли в газу – бой за каждый метр, туннели и растяжки. на короткой передышке в тылу я случайно столкнулся с матео – похудевшим, похожим на призрак, но все еще с камерой и моей красной ниткой. 'ты как, филипп?' – 'живой. пока'.
а в декабре – огонь, звон, уходящая из-под ног земля, вкус крови и пыли во рту, резкая боль в правой руке и ноге, крик 'матео!..' – и оглушающая темнота.
> зарисовка: запястье матео с красной нитью на фоне сторожевой вышки, а следом – скомканная, грязная карта сектора с красными пятнами.

< блокнот №8 – обложка надорвана, страницы испачканы чем-то темным. записи сделаны левой рукой – неровные, корявые, с большими пробелами. >
5.1 // статус «погибший» (декабрь 2023 – зима 2024, ~36 лет):
белый потолок, писк приборов, запах лекарств и тупая, выматывающая боль. правая кисть в гипсе и почти не слушается – вывожу по три строчки в час левой рукой, как курица лапой. приходил офицер из штаба, долго казенным языком объяснял про путаницу при эвакуации: меня ошибочно внесли в списки погибших при исполнении, и иностранный журналист маттео гарсия был свидетелем моей 'гибели'. для него я мертв.
когда пустили родных, мама замерла на пороге, как перед привидением, а потом гладила мою левую руку и плакала: 'живой… живой…'. папа стоял бледный, лия и дани прятали за бодрыми улыбками шок и жалость, а я смотрел на них из своего кокона трубок и бинтов и понимал: между нами пропасть.
> слово "погиб" выведено крупными, ломаными буквами левой рукой.
5.2 // музейный экспонат и рота призраков (весна – лето 2024):
приезжали племянники – амит читал стишок и подарил открытку с кривой пальмой, а я чувствовал себя списанным экспонатом в музее: 'смотрите, дети, это ваш дядя филипп, он был солдатом'. каждый день – пытка физиотерапии: заново учиться ходить, заново пытаться разжать скрюченные пальцы правой руки, которая уже никогда не сможет ни держать оружие, ни ровно чертить мосты. бумажное 'воскрешение' на десятках комиссий оказалось сложнее, чем выжить под взрывом, а по ночам вокруг койки собирается моя личная рота призраков – коэн, йоси, лиор, тот восемнадцатилетний пацан из медпункта. таблетки не помогают. единственное, чего я хочу до крика, – увидеть матео.
> зарисовка: неуклюжие, дрожащие попытки нарисовать прямой круг правой рукой и куча зачеркнутых линий.
5.3 // списан вчистую (осень 2024):
прошел первые сто метров без трости – не на вере, а на чистой злости и упрямстве. медкомиссия вынесла ожидаемый вердикт: 'к дальнейшей строевой службе не годен'. вручили бумаги о компенсации, похлопали по плечу ('спасибо за службу, герой'), и после двадцати лет в форме я вышел за ворота штаба с фиолетовым беретом в кармане. выброшен за ненадобностью. но теперь у меня есть новая личная операция – доказать матео, что я жив.
5.4 // билет в один конец (зима 2025):
нашел в старых вещах визитку нью-йоркской редакции, которую матео дал мне еще после 'нерушимой скалы', и обрывок такой же красной нити – повязал его себе на левое запястье. армейских сбережений и выплат по ранению хватит на билет в один конец и первое время.
прощание с семьей далось тяжело: я соврал про программы реабилитации на своей первой родине, мама плакала и сунула в сумку свитер с банкой абрикосового варенья, отец молча крепко обнял, лия говорила про посттравматический рост, а дани посмотрел слишком понимающе: 'береги себя там, филипп. и найди то, что ищешь'. в зеркале – шрамы, хромота и искалеченная рука. но впереди – цель.
> зарисовка: билет на самолет и обрывок красной нити, зажатый в пальцах.

< блокнот №9 – простая качественная тетрадь в твердой обложке, купленная в сша. списки адресов, схемы поисков и наброски мостов через миссисипи. >
6.1 // чужая планета и мост надежды (весна 2025, нью-йорк):
снял дешевую комнату над баром, сушу на батарее корки мандаринов из чайна-тауна и варю кофе в старой джезве, которую притащил с собой. мирная жизнь оглушает: когда на улице хлопнула петарда, я очнулся на полу за шкафом, сжимая пустоту вместо автомата. в супермаркете простоял полчаса перед десятками видов стирального порошка и двадцатью сортами хлеба, задыхаясь от яркого света, писка сканеров и парализующего избытка выбора, где весь мой двадцатилетний боевой опыт абсолютно бесполезен.
ответ нашелся случайно в тишине музея современного искусства на фотовыставке 'голоса конфликта'. его снимки – и последний кадр в экспозиции: 'мост надежды. миннеаполис, 2024'. смотрительница обронила, что маттео гарсия родом из миннеаполиса и после тяжелой потери в последней командировке замкнулся и почти перестал снимать. теперь у меня есть координаты.
> зарисовка: искаженная перспектива полок супермаркета и схематичный набросок моста с подписью: 'маттео? миннеаполис ->'.
6.2 // методичное безумие миссисипи (миннеаполис):
город оказался зеленым, тихим и полным мостов через миссисипи. снял дешевую комнату с обоями в цветочек и начал действовать системно: каждый день обходил новый мост, сравнивая ракурсы со снимком матео и нагружая ноющую правую руку зарисовками, пока прохожие косились на шрамированного мужика, вздрагивающего от каждого хлопка автомобильной двери. когда галереи и редакции не дали ничего, зашел погреться в городскую библиотеку и через архив сети наткнулся на старый список призеров школьного фотоконкурса с именем 'mateo garcia'. след.
> зарисовка: страница с набросками нескольких мостов миннеаполиса, один из которых обведен кружком с вопросительным знаком.
6.3 // нить ариадны – эстебан:
в старой кирпичной школе учительница литературы миссис олбрайт вспомнила братьев гарсия – талантливого мальчика с фотоаппаратом матео и его старшего брата эстебана, который работает врачом в городской больнице.
доктор эстебан гарсия встретил меня настороженно, разглядывая мои шрамы и слушая сбивчивый рассказ 'старого друга по командировкам'. 'матео сейчас не в лучшей форме, – медленно сказал он. – у него несколько лет назад погиб близкий человек на войне. он так и не оправился, бросил работу, замкнулся и говорит, что потерял смысл во всем'. у меня перехватило дыхание: он оплакивал меня. я собрал всю волю, чтобы голос не дрожал, и убедил эстебана, что мне нужно просто поговорить с ним. эстебан долго смотрел мне в глаза, а потом написал адрес на листке бумаги: 'я вижу, что вы не врете и он вам дорог. только будьте с ним осторожны – он сейчас очень хрупкий'. руки дрожали уже в открытую. пойду к нему завтра. конец маршрута – или начало нового моста.
> зарисовка: клочок бумаги с адресом, схематичная дорога к маленькому дому и неровно обведенное сердце.